I.

— Ты п-понимаешь, — Антон выпил совсем немного, но ему хватило, чтобы начать вязнуть в словах и заикаться. — Я же все в-время ждал ее за д-дверью!
— Понимаю, — мягко говорит Костик.
— П-понимаешь, она не могла п-пройти мимо меня, - Антон наливает еще по одной. — Н-никак не м-могла. Понимаешь?

Костик большим пальцем отодвигает свою рюмку, сочувственно кивает. Хотя, наверное, и не очень убедительно: все, что говорил Антон до сих пор и все, что он скажет дальше, Костику известно наизусть.
— К-копалась как всегда, ты же знаешь Настену, она не может не копаться… И все равно все забывает…
Костик вздыхает. Вторую неделю выпасая отчаявшегося зятя, он представляет себе все произошедшее буквально в деталях.

Вот Антон и Настена собираются. Точнее Антон уже собрался, а Настена все еще мечется в полураздетом виде, швыряет в сумочку раскиданные по всему дому кошелек, зеркальце, губную помаду, сигареты… Они еще пока никуда не опаздывают, но Антон уже измучался ждать и начинает понемногу бузить. Настена, разумеется, в долгу не остается и через пять минут между ними развязывается маленькая локальная война. Настена вопит, Антон язвит, что-то наверняка разбилось — обычное дело.
В момент выхода из дома, они уже больше никогда не разговаривают друг с другом. Антон молча закрывает дверь, Настена молча вызывает лифт, они молча его ждут...
А потом Настена говорит, что забыла перчатки.

— Я р-разозлился, м-мы опять ругались, и она п-пошла домой, и я с-стою, с-стою, жду, а ее все нет и нет… пошел думал она там что-то случилось а ее нет… нигде нет п-понимаешь… совсем нет делась куда непонятно нет нигде…
Антон говорит уже совсем невнятно. Впрочем, говорить-то уже и нечего.

Костик снова вздыхает, потому что у него слов тоже не осталось. Учудила сестренка. Взяла и потерялась в маленькой квартире на десятом этаже. Окна закрыты, за дверью муж ждет, а она раз и исчезла, оставив беднягу мучатся от ужаса и недоумения. Костику очень жаль Антона и он на правах старшего брата с удовольствием бы надрал Настене уши. Если бы это было возможно, конечно.

Костик встает, подхватывает бормочущего зятя под руку и ведет, хотя скорее тащит, в спальню. Там аккуратно складывает Антона в постель, отходит к стене и ждет. Недолго совсем: Антон пьян настолько, что засыпает тут же.
Костик выключает свет и, прищурившись, начинает медленно и внимательно осматривать комнату. Сантиметр за сантиметром: туалетный столик, кресло, вперемешку заваленное Настениными и Антоновыми футболками, телевизор, две стойки с дисками, кровать…
Ага, вот и она. Устроилась на полке прямо над супружеским ложем.

— Настасья, — тихонько, чтобы не разбудить Антона, зовет Костик. — Иди сюда. Поговорим.
На коленях у толстой куклы в красном платье лежит маленькое фосфоресцирующее облачко. Услышав предложение Костика, оно начинает волноваться, идет светлыми полосками. Потом взлетает.
Когда Настена садится на его протянутую ладонь, Костик слегка ежится — облачко ледяное, словно только что из морозилки.
Прикрыв сестру второй рукой, чтобы не свалилась по дороге, Костик возвращается на кухню.

— Ну? — строго спрашивает он, ссаживая облачко на стол. — Долго будешь над человеком издеваться?
— Долго! — голос у Настены очень тихий, шелестящий, но вредные нотки слышны в нем отчетливо. — Он сам виноват!
— Дура, — Костик легонько щелкает облачко. Настена снова начинает рябить, на этот раз более темным оттенком — злится, и отползает за буханку хлеба. Через несколько секунд оттуда доносится:
— Сам дурак! И он тоже дурак!! Оба вы!!!

Костик на это не реагирует, потому что его вдруг осеняет:
— Слушай, — говорит он, — а, может, ты просто не можешь назад? А? Ну-ка признавайся? Насть?
— Еще чего! — помолчав, шелестит Настена. — Все я могу, просто не хочу. Пусть помучается.
— Зараза, — сердито говорит Костик. Затем озвучивает давешнее желание: — Надрать бы тебе уши.
Из-за буханки раздается сердитое шипение.

— А черт с тобой, — машет рукой Костик. — Но имей в виду, не вернешься, в ближайшие дни, я все Антону расскажу. Свихнется же. Не жалко?
— Он тебе не поверит.
— Поверит, я убедительно расскажу.
— Не поверит! Он меня видеть не может, а, значит, и не поверит.
— Железная логика, — качает головой Костик. — Ладно, я тебя предупредил. Два дня и я все рассказываю Антону.
— Не смей! — Настена так возмущена, что свечкой вылетает из своего укрытия и несется прямо на брата. — Уговор нарушать собрался?!!

Облачко пляшет перед Костиковым лицом, рябит, шипит и даже немного потрескивает от злости.
— Да знаешь, кто ты будешь после этого?!!
— Знаю, — спокойно отвечает Костик. — Зато человек перестанет сходить с ума. Короче, ты меня поняла. У тебя два дня.
Настена издает совсем уж невообразимый звук — выходит, что-то среднее между злой кошкой, на которую еще и наступили, и ломающейся фанеркой, - и вылетает за дверь. Костик устало закрывает глаза.

Уговор. Ну, какой к чертям собачьим уговор? На Антона смотреть уже страшно. Да и вообще сколько можно скрывать ее отсутствие. Вот завтра кто-нибудь поинтересуется, куда это делась Настасья свет Андреевна, и что тогда?
Рассказывать он, конечно, ничего не будет. Настена права — не поверит Антон в такое ни под каким видом. Такой уж человек. Но если эта паразитка сама не вернется…
— Если ты, — отчетливо говорит Костик в сторону двери, — сама не вернешься, я тебя силком трансформирую, поняла? А потом обязательно надеру уши. И хоть оборись.

Выдав эту гневную тираду, он начинает убирать со стола. После того, как вся грязная посуда оказывается в раковине, а крошки и прочий мусор в помойном ведре, Костик снова поворачивается к двери:
— И не думай, кстати, что Антон тебя защитит. Я ему просто не позволю!

***

В спальне по подушке, шевеля Антоновы кудри и слегка потрескивая, бродит сердитая Настена. Но через какое-то время немного успокаивается и осторожно лезет под одеяло. Антон чувствует холод у своего тела, начинает недовольно ворчать. Настена замирает где-то в районе ключицы, но муж не просыпается и, переведя дух, она продолжает движение. Проползает по грудной клетке, оставляя за собой дорожку из мурашек, скатывается вниз по ребрам и наконец приземляется у Антона под мышкой. Ерзает, устраивается поудобнее.

А, может, стоило, думает Настена, уже сказать Костику правду? Что всего-то хотела попугать, что не думала, что не могла предвидеть, что это все слишком затянулось, и она рада бы назад, да не выходит, не получается… Настене становится себя жалко. И Антона, конечно, тоже. Он же хороший, и она его уже давным-давно простила, насовсем простила и хочет обратно. Ду-у-ура, думает она, ну вот чего не сказала? Ну, подумаешь, уши…

Настена всхлипывает.
— Скажу, все завтра Костику скажу, он умный, он сделает, он все вернет на место. Скажу обязательно, обязательно…
Она повторяет и повторяет эти слова как заклинание и все крепче прижимается к мужнину боку, пока, наконец, не засыпает, убаюканная собственным бормотанием.


В кухне Костик домывает последнюю чашку, выключает воду, свет и тоже отправляется спать.

II.

Андрей Васильевич задумчиво грызет дужку очков. Лиля доедает третью шоколадку, наплевав на последствия для фигуры. Стас скукожился в кресле и остекленевшим взглядом смотрит в постер WWF с тремя перепуганными тигрятами. Олег, сам напоминающий взъерошенного тигренка, мечется по комнате из стороны в сторону. В углу примостился Макс — он делает вид, что ему интересен сто тысяч раз перечитанный Даррел, а на самом деле внимательно всматривается и вслушивается во все происходящее.

— Ну? — вскрикивает Олег. — Ну?
— Что — «ну»? — тут же откликается Лиля, вскрывая четвертую обертку.
— Что делать-то? — Олег останавливается возле Лили, резким жестом выдирает у нее шоколад и начинает остервенело его грызть. Частично прямо с фольгой.
Даже и не подумав возмутиться такой бесцеремонностью, Лиля подтягивает сумку и достает из нее следующую плитку.
— А что мы еще можем сделать? — спрашивает она меланхолично. — Ну, кроме того, что мы уже делаем?
— Не знаю, черт побери!!! — Олег вопит так громко, что Стас, окончательно, было, впавший в транс, вздрагивает и начинает нервно озираться. Андрей Васильевич недовольно морщится и вынимает дужку изо рта.
— Олег, следите за языком, пожалуйста, - директор недовольно косится на Макса.
Олег рычит и обрушивается на маленький диванчик рядом с Лилей.

***

Положение, вообще-то, отчаянное. Пропал тигр. Прямо из клетки. Точнее, из маленького домика, который к ней пристроен. Но детали не важны, главное — исчез. Из закрытого, замкнутого пространства. Как?!

Последним тигра с дурацкой кличкой Роки видел Стас. Он сначала его кормил, а потом запирал клетку. И собственными глазами видел, как сытый зверь уходил в домик, чтобы — вероятно — немного там подремать, в тишине и спокойствии. Как раз самый наплыв посетителей был.

Стас их, разочарованных таким поведением общего любимца, еще битый час развлекал байками про тигров. А когда окончательно утомился, то тоже решил спастись бегством. А так как отпускать его не хотели, пришлось забираться обратно в клетку. Вроде как решил проверить, как же там нашему Роки отдыхается.

А никак. Потому что Роки там — не было.

Разумеется, Стас сначала не поверил глазам своим. Ходил, чудак, кругами по маленькому помещению, все думал — кажется. А когда понял, что нет, рванул сначала к Олегу, а потом к Андрею Васильевичу.

Посетителей из парка, конечно, быстренько поразогнали. Это Олег исхитрился. Как — не признается, говорит, у профессионалов свои секреты, но факт остается фактом: через сорок минут на территории ни осталось никого, кроме работников. Каковые работники тут же были мобилизованы на поиски пропавшего тигра, и вот уже который час прочесывают парк по всем направлениям.

Самым сложным было найти Макса. Парень имеет обыкновение застревать в самых странных местах. Но Олег и тут не подвел, и Макс был извлечен с самой середины пруда, где с упоением кормил лебедей попкорном, сидя на всплывшей коряге. Извлечен и под конвоем доставлен в директорский кабинет. Еще не хватало, чтобы пацан шастал по парку, в котором где-то бродит тигр.

Так с тех пор и сидит. Потому что хотя дом и рядом, почти прямо за оградой, вести его туда смысла нет: через пять минут опять здесь будет, хоть закрывай ворота, хоть не закрывай. Так уж лучше пусть тут остается, под присмотром.

***

— Ну-у-у? — страдальчески тянет Олег.
Все молчат. В тишине слышно, как Макс что-то бубнит себе под нос.
— Максим, что ты там говоришь? — нервно спрашивает Андрей Васильевич.
Макс поднимает голубые глаза от книги и корчит недоуменную физиономию:
— А?
— Я спрашиваю, что ты там такое говоришь? — повторяет директор.
— А-а-а, — тянет Макс, — да так… Говорю, что вы его не найдете уже.
— Что?!! — Андрей Васильевич, Лиля и Олег произносят это хором. Потом кто-то из них спрашивает: — Это еще почему?!!
— Потому что он уже далеко ушел, - спокойно сообщает Макс и возвращается к чтению фразы, которую за последние два часа успел вызубрить так, что наверняка вспомнит ее даже в день своего выхода на пенсию.

— Да… да… да что ты понимаешь вообще?! — кричит Олег. Такие шутки в такой момент он воспринимать отказывается.
— Я — понимаю, — холодно отвечает Макс, не отрываясь от страницы.
— Да ну? — Олег подскакивает к Максу и довольно небезопасно нависает над ним.
— Тише, Олежек, тише. — миролюбиво говорит Лиля из своего угла. — Ты пугаешь его. Максимчик, милый, скажи, что ты такое знаешь, чего не знаем мы.
— Это тигр, - Макс снова поднимает голову и начинает вещать таким тоном, что сразу становится ясно — он один здесь умный, а остальные дураки.
— Так? — ласково откликается Лиля. — Тигр, конечно. И что?
— А тигр — это кошка, а кошки умеют ходить сквозь стены.

Выложив это сокровенное знание, Макс умолкает и с отрешенным видом вновь утыкается в книгу. В комнате подвисает тяжелая пауза. Все уже дошли до той точки, когда можно поверить во что угодно — даже в то, что тигр внезапно отрастил себе крылья и улетел из зоопарка нафиг. Лиля машинально разворачивает очередную шоколадку. Андрей Васильевич задумчиво грызет дужку очков. Стас остекленевшим взглядом пялится на постер WWF.
— А что, — вдруг говорит он, не отрываясь от созерцания тигрят, — логично, вообще-то. Кошки умеют ходить сквозь стены, а тигр — это большая кошка...

Андрей Васильевич переглядывается с Лилей, Олег стонет. Минута, и они все хохочут как сумасшедшие, сбрасывая напряжение последних часов. Все, даже внезапно очнувшийся Стас.
— Ох, Максим, — ревет Олег, — ну ты даешь!
— Максик, радость моя, ты сказок перечитал, — заливается Лиля.
Андрей Васильевич мелко трясет головой, Стас хлопает себя по коленям. Один Макс сидит совершенно спокойно, словно все это его не касается.

Впрочем, недолго. Понаблюдав за общим весельем минуты три, он встает, закрывает книгу и демонстративно роняет ее на пол. От неожиданного громкого стука все замолкают. С исключительно высокомерным видом Макс пересекает комнату и выходит из кабинета.
— Дааа, — тянет Олег, глядя ему вслед, — будет у вас, Андрей Васильевич, сын фантастом, не иначе.
— Ох, — только и отвечает на это директор, снова вгрызаясь в изрядно уже пожеванные очки.

***

К вечеру тигра еще не нашли. Так что Андрей Васильевич домой сегодня не вернется, это очевидно. С одной стороны, не в новинку, всякое бывает, с другой — ситуация уж больно экстремальная. Инга Игоревна кормит сына ужином, но думает только о муже. Волнуется. И хотя она умеет держать себя в руках, руки все-таки дрожат. Чтобы хоть чем-то утешить мать, Макс, против обыкновения, съедает все, что она ему положила, даже ненавистную морскую капусту.

— Мам, да не волнуйся ты так, — говорит он, с отвращением пережевывая водоросли. — Они справятся.
— Ты думаешь? — с надеждой спрашивает Инга Игоревна.
— Ну, конечно, мамуль, — с несколько фальшивым оптимизмом заверяет ее Макс. — Чтобы отец, да не справился? А ведь там еще и Олег, и Стас, и вообще. Найдут они это тигра!
Инга Игоревна с благодарностью смотрит на сына. А тот, почуяв подходящий момент, быстро вскакивает из-за стола:
— Мам, я наелся, спасибо, было очень вкусно, — скороговоркой выпаливает Макс, чмокает мать в щеку и убегает с кухни, пока она не сообразила, что капусты в его тарелке осталось все-таки еще очень много.

***

Зайдя в свою комнату, Макс закрывает дверь изнутри. Для полного спокойствия придвигает к ней стул и тумбочку. Потом выглядывает в окно и подозрительным взором оглядывает окрестности. С десятого этажа открывается чудный вид, но Макс им, судя по всему, недоволен. Поэтому шторы оказываются плотно задвинуты.

Прямо от окна Макс швыряет тапком в выключатель. В наступившей темноте падает на колени перед кроватью и осторожно тянет руку вглубь, под покрывало.
— Привет, Роки, - шепчет Макс. — Это я.
Тигр касается его ладони мордой, приветствуя.
— Я направил их по ложному следу, — Макс заползает под кровать и пристраивается у Роки под боком. — Несколько дней они еще побегают, а потом успокоятся и я тебя вытащу отсюда.

Роки вздыхает: ему ужасно неудобно лежать целый день под кроватью, но он понимает, что на данный момент другого выхода нет. И он очень благодарен Максу за то, что тот так обеспокоен его судьбой. Сказать об этом у него не получается, поэтому приходится выражать свои чувства иными способами — например, не жаловаться на затекшие лапы, и есть эти ужасные штуки из пакета, которые Макс оставил ему, когда уходил.

И уж, конечно, ни в коем случае не признаваться замечательному парню, что тот немножко нарушил его планы. Если бы ему не пришло в голову устраивать этот безумный подкоп с побегом и прятать Роки под своей кроватью, через день-другой тигр бы выбрался на свободу вполне самостоятельно.

Ведь он же кошка, а, значит, ни за какими стенами его не удержать.

Вики сидит на крыльце и чистит яблоки. Стружка падает в желтую миску, которая стоит прямо на земле. На Вики маленькая клетчатая юбка-разлетайка, белая футболка с пятнами от травы и фруктов и браслет с медвежатами на левой руке. Правой пяткой она упирается в ступеньку, левой отстукивает рваный ритм по земле – шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп-шлеп. Шлеп. Вики торопится – сегодня последний день лета и скоро придет Захар. Пирог надо успеть приготовить к этому моменту. Вообще-то, Вики никогда ничего не пекла, но уверена, что все получится как надо. Она достаточно прожила на свете, чтобы полагаться в таких вещах исключительно на свою удачу и интуицию.

А ведь еще нужно собраться. Собраться нужно, собы-бы-раться, собр-бр-бр-раться надо… нам собраться нужно, братцы, начинает мурлыкать Вики себе под нос и тут же чертыхается – ножик слетает с гладкого яблочного бока и врезается в палец. Палец оказывается во рту, а нож и яблоко – на земле. Впрочем, ненадолго. Порез небольшой и, слизнув капельку крови, Вики снова принимается за работу. Стружка падает в желтую миску и немного на землю.

( Яблоко первое )

- Сколько раз мне еще надо сказать, а? – говорит Агата. – И не смотри на меня так, слышишь.
Глаза у Феликса – собачьи. И сам он весь как собака – большая, лохматая, черная собака. Идиотская, глупая, влюбленная собака.
- Ты что, плохо понимаешь? Я тебя больше не люблю. Уходи.
Говорит Агата тихо, но строго. И металла в голосе преизрядно. А как еще с собаками разговаривать? Не орать же. Феликс от ора съеживается, зажимается и вообще перестает понимать, чего от него хотят. Собака и есть.
- Уходи, Феликс. Слышишь?
Феликс тяжело дышит, а в карих глазах чуть не слезы стоят. Но только чуть – Агата знает – собаки не плачут.
- Агата, - говорит Феликс. – Агата…
И смотрит. Ой, блин.

- Послушай, - Агата начинает говорить очень мягко, - послушай меня внимательно, пожалуйста. Еще раз. Последний раз. Я. Тебя. Больше. Не. Люблю. Понимаешь? У меня нет к тебе никаких претензий, просто так получилось. Я устала. Я больше не хочу. Не могу… Ты хороший, ты замечательный, ты ни в чем не виноват, но… ну, я правда… ну, Феликс! Ну, ради бога!

Она сбивается, забывает, что хотела сказать. Потому что – невыносимо. Когда он так смотрит, Агата начинает чувствовать себя распоследней дрянью. Жестокой, бездушной тварью. Живодеркой. Убийцей щенков.
Но и терпеть это все больше действительно нет никаких сил. Дурдом же, а не отношения. Таскается за ней хвостом, ждет везде, лезет, куда не просят. Еще и ревнует, как бешеный. И ладно бы сцены закатывал – послала бы без раздумий. Так нет же вот: сядет, вздохнет всепонимающе, всепрощающе, да смотрит… Вроде: ты сделала мне больно, но я не сержусь, нет-нет, как можно, я же люблю тебя. Господи бог ты мой. Не-вы-но-си-мо.

- Все. Уходи, - Агата собирает остатки решимости и протягивает Феликсу сумку. На лицо ему не смотрит. – Забирай свои вещи и уходи.
Так и не дождавшись реакции, она бросает сумку на пол, разворачивается и чеканным шагом покидает комнату. Идет в спальню. Там темно, но Агата не включает свет. Она сразу падает в кресло и нашаривает на тумбочке сигареты. Выкуривает две подряд и немножко успокаивается.


Этот несчастный даже не умеет толком стучать в дверь, скребется тихонько. Долго скребется, осторожно. Агата его даже не сразу услышала: за окном проходит шоссе и машины заглушают большинство звуков в квартире.
- Агата? – силуэт на пороге полон скорби и покорности. – Агата, понимаешь… Поздно уже… уже автобусы ко мне не ходят. Можно я у тебя переночую? Последний раз. Пожалуйста…
О, господи. Агата скрипит зубами, почти перекусывая фильтр третьей сигареты.
- Агата?
- Можно, - наконец отвечает Агата. – Только не здесь, как ты понимаешь.
- Да я хоть на коврике… - Феликс смущенно смеется. - Как собака, знаешь…
- Вот-вот, - не сдерживается Агата. - Самое тебе там место.


Утром Агата долго не хочет признаваться себе, что проснулась. Делает вид, что еще очень-очень крепко спит, бесконечно прокручивает последнюю сцену сна, наполняя ее новыми деталями и смыслами. Там, во сне, не было напряжения последних недель, не было Феликса с его кошмарной собачьей любовью, не было бесконечных вымороченных разговоров и чувства вины. Хорошо там было.
Но солнце щекочет Агатино лицо, не давая сосредоточиться и снова заснуть по-настоящему. Вставать надо. Надо вставать. Агата вздыхает и потягивается. Интересно, он ушел? Или в надежде, что она передумала, застрял где-нибудь в квартире? С него станется.

Агата прислушивается. Вроде тихо, может, и правда ушел, а? Эх… Она откидывает одеяло и спускает ноги на пол. Вместо привычного линолеума пальцы натыкаются на густую, лохматую собачью шкуру. Шумный счастливый вздох снизу и испуганный Агатин вопль сливаются в один сложносочиненный звук, который тут же перекрывает своим ревом проезжающий по шоссе грузовик.



- Ты серьезно? – от удивления Агата немного повышает голос. – Ты что, серьезно полагаешь, что я – ради тебя или ради кого-то другого – могу отказаться от своей собаки? Обалдел?
- А что в этом такого? - Петр, кажется, искренне не понимает. – Человек выше собаки просто по определению. А уж если ты меня любишь…
Он пытается приобнять Агату, словно хочет этим жестом подтвердить – уж он-то точно лучше любой собаки. Любой вообще, не то что этой бестолковой кучи меха, которая только и знает, что мешаться под ногами.
- Идиот, - презрительно говорит Агата, сбрасывает со своего плеча руку мужчины, только что ставшего чужим, и встает с лавочки. – Феликс, пойдем.

Бестолковая куча меха, столь не любимая Петром, вылезает из-за кустов шиповника, где пряталась от жаркого солнца, и лениво идет вслед за хозяйкой.
- Агата! – вскрикивает Петр, резко вставая и делая несколько шагов вперед. И возглас, и движения выходят у него непонимающими, обиженными и агрессивными одновременно. Впрочем, агрессии, кажется, все-таки больше, чем всего остального. Потому что Феликс останавливается, оглядывается и скалит зубы. Совсем чуть-чуть, просто приподнимает верхнюю губу. Этого вполне достаточно, чтобы Петру расхотелось дергаться и совершать глупости. Он оседает обратно на лавочку, даже от страха немного поджимает ноги, и нервно восклицает, не отрывая взгляда от белых клыков:
- Ну, Агата же!...

Агата уходит, не оборачиваясь.

- Эй, насчет зарплаты никто ничего не слышал? – взлетев по ступенькам в курилку, спрашивает крохотная барышня.
- Размечталась, - поднося ей зажигалку, ехидно отвечает мрачный тип очень больших размеров.
Малявка вздыхает и пинает ступеньку. Той хоть бы что, разумеется. Мрачный мрачно смотрит в окно. Там уже почти совсем стемнело, город затянулся яркой сеткой фонарей.
Третий – высоченный, ужасающе худой и ужасающе болтливый дядя – свистящим шепотом тут же начинает вспоминать былые времена, когда он работал в одном славном местечке, где зарплату давали вовремя и всегда большую. Его никто не слушает.

- Слушай, отдай тогда мои гонорары ему, ладно? – в дыму образовывается четвертый, несколько дерганый типчик с лошадиным лицом. В руках у него телефонная трубка. – А я завтра залечу и заберу. Ага? Ага. Вот и ладушки.
Дерганый отключает мобилу и, обрушившись на ступеньки, достает сигареты.
- Вот везучий, - говорит Малявка. – Гонорары у него. И когда успевает только?
Дерганый подмигивает левым глазом.
- Время не умеешь рассчитывать, э?
- Не умею, - Малявка самокритично качает головой, потом показывает Дерганному язык. – Зато тебя здесь не найдешь никогда. Не боишься, что уволят?
Дерганый ржет, словно услышал хорошую шутку.
- Уволят меня, ха! А кого на мое место возьмут? С такими-то условиями. Не смеши!
- И то верно, - кивает Малявка.
- Ну да, - подхватывает Мрачный, не отрываясь от вида за окном, - Таких дураков еще поискать.

Еще какое-то время они обсуждают собственную глупость, вредность начальства и гадство жизни вообще. Худой фоном вспоминает всех безусловных козлов, на которых ему удалось поработать за свою долгую жизнь. Как раз когда он добирается до какого-то дикого араба, который не желал обеспечивать нормальные рабочие места ("в кабинетах места было не больше, чем в кувшине!"), на лестничную площадку выплывает миленькая, худенькая до полупрозрачности, секретарша и певучим голоском приглашает «дорогих граждан тунеядцев» пройти на планерку.

***
- Итак, - Босс исполнен важности, так что даже чуть-чуть парит на своим креслом. – Начнем, пожалуй.
- Ты, - он тыкает пальцем в Малявку, – пойдешь в ночной детсад, там сегодня воспитательница собирается страшную сказку читать, поможешь. Только смотри не переусердствуй как в прошлый раз, когда половина ясельной группы энурезом страдать начала. Там, - Босс еще раз вздымает палец, но уже в потолок, - меня за это уже дрючили. Повторится, сама отдуваться пойдешь, поняла?
Малявка смиренно опускает глаза, всем своим видом показывая, что, разумеется, поняла и, разумеется, не повторится.

- Та-а-ак, - тянет Босс. Он смотрит в записи, шевелит толстыми губами, просчитывает что-то.
- Что ты там натворила? – наклонившись к Малявке, так что чуть не падает со стула, шепчет Дерганый. Она хихикает и машет ладонью, мол, потом расскажу.
- Ты, - Босс снова вытягивает указательный, а заодно и голову, пытаясь разглядеть почти растворившегося в темном углу Мрачного. – Придется попотеть. Вечеринка с галлюциногенами. С этими как раз можешь не церемониться. Народец крепкий, тупой, нервы стальные. Так что давай уж, постарайся, запугай их там до полусмерти. Ну да не мне ж тебя учить, честное слово!
Мрачный кивает. Он и правда профессионал, добрая половина городского дурдома – его работа.

Устроившемуся прямо под плакатом с криво напечатанным девизом «Не быть, но казаться» Худому достается спиритический сеанс в доме для престарелых. Вызывать, как донесла разведка, собираются не кого иного, как самого Гоголя. Можно подумать, ничего лучше не придумали. Получив задание, Худой радостно потирает ладони и начинает ерзать на стуле. Наверняка вспомнил очередную историю из своего бурного прошлого. Может даже, про самого Николай Васильича.

Дерганного Босс отправляет в морг, изучать анатомию вместе с двумя ботаникам из мединститута. Дерганый отлично умеет ладить с молодежью. Чтобы начали озираться на каждый шорох, но ни до физических, ни до особенно сильных психологических проблем не дошло.

Остальные тоже получают свою порцию работы – кому-то тоже придется сегодня маскироваться под исторических личностей и усопших родственников, кого-то отправляют отбывать повинность на кладбище (унылая работенка, надо сказать), кого-то бдеть в разрушенной церкви. Оставленные легкомысленными родителями дети, две компании мелкотравчатых сатанистов и одна – девиц, вдруг решивших среди октября погадать на суженного, поэты и мистики всех сортов... никто сегодня без присмотра не останется. Впрочем, как и обычно.

- Вопросы? – спрашивает Босс.
- Да! – пищит со своего места Малявка.
Босс удивленно задирает левую бровь. Считается, что его люди вопросов по поводу текучки задавать не должны.
- А зарплату нам когда дадут? – невинным голосом интересуется нарушительница ритуала.
- Зарплату? - Босс явно недоволен этим вопросом. – А вы на нее наработали, хотел бы я знать?
Все переглядываются.
- Вы на нее не наработали, - холодно чеканит Босс. Его неугомонный палец снова устремляется вверх. – Там нами недовольны..

Он делает театральную паузу, вероятно, ждет возражений или оправданий. Их не поступает. Малявка задыхается от возмущения и сказать ничего не может, что себе думают остальные – непонятно. Босс чуточку смягчается.
- Впрочем, пройдет эта неделя, там и поглядим. Все. Свободны. – Босс делает легкое движение рукой. Потом спохватывается и в спины уже уходящим нерадивым сотрудникам летит рев такой силы, что даже видавший виды Мрачный вздрагивает, - Да и еще! К воскресенью я надеюсь видеть вас всех в добром здравии! Канун дня всех святых, да еще и полнолуние, работы много. Имейте в виду, за неявку буду штрафовать.
Окинув слегка обалдевших сотрудников недобрым взглядом, Босс повторяет по слогам:
- Штра-фо-вать!

Все молчат. Вообще-то, это что-то новенькое, раньше шеф не позволял себе так по-дурацки запугивать тех, кто сам способен напугать кого угодно.
- Все. Работаем, ребята, ра-бо-та-ем, - не дожидаясь реакции, Босс закатывает бумажку с подсказками в неаккуратный шарик и швыряет его в мусорную корзину. Кривой ухмылкой констатирует недолет и исчезает, не дав себе труда даже попрощаться с подчиненными. Малявка, как раз отдышавшаяся к этому моменту, бормочет себе под нос:
- Вот урод же.
Худой шикает, настороженно косясь на секретаршу. Малявка машет рукой, нервным жестом достает из кармана сигареты и выходит из комнаты, как следует хлопнув дверью напоследок. Худой, Дерганый и Мрачный отправляются за ней.

В этот раз курят молча. Дерганый уткнулся носом в блокнот, он уже в процессе: составляет план работы. Малявка злится, стоит и методично пинает горестно громыхающий мусорный бак. Что происходит в голове у Мрачного понять сложно. С отсутствующим взглядом он продолжает пялиться на зазолоченные огнями улицы. Худой начинает было что-то рассказывать, но видя, что успеха эта затея не принесет, затыкается и решает заняться сменой внешности, чтобы потом на месте уже не суетиться. Первым делом, конечно, отращивает нос.

Мрачный первым гасит сигарету и первым же прощается с коллегами.
- Ладно, - отрывисто сообщает он. – Пошел. Счастливо оставаться.
Делает шаг в сторону окна и исчезает. Никаких спецэффектов, просто исчезает и все. Смысла нет перед своими выпендриваться.

Вслед за ним расходятся и остальные. Дерганый проваливается сквозь пол, Худой наоборот взмывает вверх. В этом тоже нет никакой рисовки, исключительно вопрос личных предпочтений. Только Малявка, как почти еще новичок (по сравнению с остальными, конечно), любит всякие навороты даже в пустяковых делах. Над ней подсмеиваются, на что Малявка смущенно отвечает, что это помогает ей оставаться в тонусе и заранее настраиваться на работу. Но сейчас смеяться некому, можно позволить себе немного увлечься.

Она закручивается вокруг себя винтом, рявкает что-то маловнятное и разрывается на куски. Искры, образовавшиеся в процессе, летят в разные стороны и гаснут, оставляя некрасивые черные следы на полу и стене с табличкой «Уважайте труд уборщиц».

Очередная рабочая ночь началась.

( Необходимое, как мне кажется, предуведомление )




Новенькая удивительно хороша. И где только Гала таких находит, а? Феликсу требуется вся выдержка, чтобы не завопить от восторга. Он старательно копается в коробке с чайными ложечками, поглядывая в сторону прилавка: хочет удостовериться, что не ошибся. Нет. Ну, конечно, нет.

Девочка выглядит куклой ручной работы. Мастерской ручной работы. Каштановые, коротко стриженые кудряшки торчат во все стороны, аккуратные губы чуть-чуть приоткрыты – в магазине кроме Феликса никого нет и можно не отвлекаться от явно интересной книги в ярко-красной обложке. Глаза у девочки, кажется, синие, но их как раз Феликсу со своего места не очень хорошо видно. Клетчатое платье сшито словно специально для нее, ничего другого на изящной фигурке и представить невозможно. Феликс неловко выгибает шею, пытаясь получше рассмотреть ее ноги. Рассмотрев, радостно вздыхает: отличные ноги. В смешных сандалиях и с уже почти незаметным синяком под правой коленкой.

Феликс, не глядя, вытаскивает одну из ложечек и направляется к прилавку. Девочка его не замечает, так увлеклась, и какое-то время он внимательно смотрит на табличку над ее головой. «Здесь продается все, а о цене договоримся» написано там. Это действительно так: купить можно не только то, что явно продается, а вообще все. Хоть прилавок, хоть пустую коробку, даже эту самую табличку можно, если она вдруг кому-то срочно понадобится. И точной стоимости нет ни у одного предмета. Гала, хозяйка магазина, чрезвычайно гордится своей придумкой.

- Скажите, - обращается к девушке Феликс, - это правда?
Он смущенно тычет пальцем в табличку, делая вид, что вообще первый раз сюда попал.
- Да, - она закрывает книгу и улыбается так славно, что Феликс внутренне стонет от счастья. – Вы можете купить абсолютно все, что есть в магазине.
К ее платью приколот круглый значок с именем. Ева.

- А вас? Вас я тоже могу купить? – Феликс игриво подмигивает.
От такого вопроса ее глаза – синие-синие – становятся в два раза больше, а лицо быстро начинает заливаться краской. Ева открывает рот, пытаясь что-то сказать, но только хватает им воздух. Левой рукой она сжимает книжку, а пальцы правой складываются в кулачок. Можно подумать, мысленно хихикает Феликс, она рискнет его стукнуть. Какая она все же лапочка. И совсем молоденькая, девочка почти. Интересно, школу-то успела закончить?

- Да как… - она наконец-то надышалась и начала издавать звуки. – Да как вы?!. Как вы вообще?!!
Феликсу не нужно, чтобы она сердилась, поэтому он быстро прижимает ладонь к груди и начинает горячо извиняться. Говорить, что был не прав, что просто неудачно пошутил, что готов загладить свою вину. Только скажите, как, милая Ева, я сделаю все, лишь бы вы перестали на меня обижаться.

Через какое-то время она разжимает пальцы и неуверенно улыбнувшись, все-таки принимает извинения. А заодно и приглашение погулять и сходить в новое кафе, что недавно открылось в соседнем квартале. Феликс облегченно вздыхает.
- Значит, договорились. В пять я буду ждать вас на углу, – он достает кошелек. – И сколько вы хотите за эту ложечку? Я не стану торговаться.


***

Поздно ночью, когда все кафе уже закрыты, а по улицам гуляют только кошки и полицейские, Феликс стоит посреди комнаты и задумчиво разглядывает стеллаж, на котором хранит коллекцию. В руках у него очаровательная кукла, явно ручной работы: каштановые кудряшки во все стороны, яркие синие глаза, пухлые губы чуть-чуть приоткрыты. Простенькое клетчатое платьице оттеняет прелесть игрушечной девочки, а едва заметный синяк под правой коленкой делает ее почти совсем живой. В руках у куклы крохотная книга в ярко-красном переплете, а к груди приколот круглый значок с именем. Ева...

Телефонный звонок прерывает размышления Феликса. Он недовольно морщится, но все же идет искать трубку.
- Феликс! – Это Гала и она возмущена. – Это ты?
- Конечно я, дорогая. Что-то случилось?
- Что-то случилось?!! Феликс, она же и недели у меня не проработала, а ты уже успел ее прикарманить!!!
Феликс не отвечает. Гала бешеная, пока не прокричится, возражать не имеет смысла. Поэтому он кладет весьма витиевато взывающий к его совести телефон на стол, а сам возвращается к стеллажу. Прикинув и так, и эдак, он, наконец, аккуратно сажает Еву между Анной-Луизой и Маргарет. Обе куклы – старожилки коллекции, и наверняка новенькую не обидят.

Он снова берет трубку. Гала как раз закончила любимую песню о том, что такими темпами она останется совсем без помощниц, и начала требовать ответной реакции.
- Феликс! Феликс, ты меня слышишь?!
- Да, дорогая, конечно, - он не отрывает взгляд от Евы. – Между прочим, ты сама виновата. Или меняй девиз магазина, или терпи.
Гала снова заходится, но Феликс быстро прерывает ее. Разговор старый, все, что она скажет, известно наизусть.
- Все, все, дорогая, дело сделано, и ничего не изменишь. Лучше приходи ко мне завтра, я расплачусь. Ну и чаю попьем.
Гала тут же прекращает кричать и берет деловой тон.
- Сколько даешь?
- Двести.
- С ума сошел? За такую красавицу! Пятьсот!
- Триста.
- Ммм… - Гала на секунду задумывается. – Четыреста пятьдесят.

Они препираются еще несколько минут, пока не сговариваются на устраивающей обоих сумме.
- До завтра, дорогая, - Феликс кладет трубку и тихонько смеется. Честно говоря, пятьсот он отдал бы не задумываясь. Даже тысячу отдал бы. Но Гала не простит, если он не будет торговаться. А ему совсем не хочется обижать старую подругу. Она же так старается, чтобы в его коллекции были только самые лучшие девочки.

— Что это? — она осторожно вертит двумя пальцами хрупкий колючий цилиндрик с ровно-круглым отверстием посередине.
— Коралл, — отвечает он.
— Коралл? — удивленно переспрашивает она. — Я думала, они не такие Я думала, они такие… ну, такие…
Она растопыривает пальцы, пытаясь изобразить веточки.
— Они разные бывают, — смеется он. — Я увидел этот и сразу решил, что он твой.
— Здорово, — она прижимается щекой к его руке. — То есть, выходит, ты думал обо мне?
— Конечно, думал, — он гладит ее по волосам. — А как же!
— Здорово, — повторяет она, рассеянно разглядывая сквозь отверстие коралла нежно-розовый горизонт.
— Ты мне даже снилась.
— Правда? — она бросает вопросительный взгляд на него.
— Я тебя когда-нибудь обманывал? — почти непритворно возмущается он.
— Нет, — быстро-быстро отвечает она.
— То-то же, — он легонечко дует ей в лицо. Она жмурится, смеется, потом требовательно говорит:
— Расскажи! Расскажи свой сон.
Он нашаривает сигареты, одну берет себе, другую отдает ей.
— Ну, слушай, — говорит он, затягиваясь.
— Мне снилось, — говорит он, левой рукой обнимая ее, — что мы с тобой спали.
— Мне снилось, — говорит он, выдыхая дым в сторону моря, — что мы с тобой спали и проснулись…

( Сначала я )

Познакомимся мы в конце марта. В городе еще будет лежать снег, но уже однозначно будет ясно — весна. Я буду бродить по улицам, спуская остатки гонорара. Сначала куплю горсть стеклянных шариков на случайном лотке, потом зайду к тебе в магазин. Долго буду водить носом по полкам, а после, груженая целой стопкой старых книг, отправлюсь в любимое кафе. Денег у меня останется ровно на два чайника самого дешевого чая и доехать домой — самое удовольствие.

Буду сидеть, лениво листать полуразвалившиеся «Записки о Шерлоке Холмсе», любоваться новеньким (всего несколько дней как работает) официантом, совсем юным мальчиком с удивительными карими глазами. Как раз когда он принесет второй чайник, на колени мне выпадет маленький красный лист бумаги с загнутым уголком. «Служба радости» будет написано на нем. И еще адрес внизу. Твоего магазина. Который, между прочим, называется совсем не так.

Я страшно любопытная. Поэтому допив одним глотком чай, убегу интересоваться, что это за служба радости такая. Ты сначала нахмуришься моим вопросам и станешь все отрицать. А потом, когда я не отстану, свирепо поинтересуешься, откуда я взяла эту самую службу и чего вообще от тебя хочу. Тут я пойму, что книжку вместе с листочком оставила на столике в кафе.

Когда я придумаю вторую дюжину достойных самоназваний за свою глупость, явится кареглазый. С книжкой. С листочком. И с вопросами. Оказывать сопротивление нам обоим будет уже решительно бесполезно. И ты сдашься. Впрочем, с удовольствием, я уверена. Ты просто любишь, когда тебя упрашивают.

( ...все ужасно просто: )

- Мама! Что?! – услышавшая еще из-за порога плач матери Лариса влетает в комнату, опрокинув по дороге тумбочку и подставку для зонтиков.
Мать отвечает нервным всхлипом и жужжанием телефонного диска. У окна сидит Антон и мрачно грызет ногти. Все понятно, вопросы излишни.
- Опять, - утвердительно стекает на забытую посреди комнаты табуретку Лариса.
- Опять, - оборачиваясь, кивает Антон.

( Read more... )

Она (сосредоточенно вглядываясь в воду, вдруг): Ты найдешь мне ракушку?
Он (вздрагивает от неожиданности): Какую ракушку?
Она (задумчиво): Красивую?
Он (ворчливо): У тебя этих ракушек… Слушай, давай я все-таки научу тебя плавать? Будешь сама себе ракушки искать.
Она (передергивает плечами): Я не хочу плавать. Я не хочу искать. Я просто хочу ракушку. Красивую.
Он (почти по-настоящему сердится): Я найду тебе ракушку. Ты скажи, мне дальше рассказывать? Или тебе неинтересно уже?
Она (быстро-быстро трется щекой о его руку): Конечно, интересно. Извини, пожалуйста. Очень прекрасная история.
Он (вздохнув): Да? По-моему, так наоборот – ужасная. Потому что потом выяснилось, что она его все-таки действительно любила, просто мучила. А он к ней охладел. Совсем. Она долго страдала, а потом вышла замуж за гляциолога.
Она (глупым голосом): За кого?
Он (терпеливо): Гляциологи – это специалисты по ледникам.
Она (воодушевляясь): Ого. Мне это нравится. Интересно, это так случайно получилось?
Он (усмехаясь): Не думаю. Конечно, она хотела найти разгадку. Понять, что произошло...
Она (перебивает): А я знаю разгадку. Хочешь, расскажу?
Он (немного удивленно): Знаешь? Ну… расскажи, конечно.
Она (стукнув пяткой по волне): Только я с самого начала, чтобы было понятно. Хорошо?
Он (морщится, протирая очки от брызг): Хорошо.
Она (чешет левую бровь указательным пальцем, потягивается, сплевывает в воду и заваливается головой ему на плечо): Слушай.


( Read more... )


P.S. Большое спасибо Резонёру за подаренный сюжет.

Нашла в файловых завалах какой-то странный совершенно текст. Писала его определенно я, сомневаться не приходится, но когда и зачем*? Никаких воспоминаний вообще. И это тоже странно**. Кажется, что это огрызок чего-то большего, но так как я не знаю чего (и знать, если честно, не желаю), выложу как есть. Жутковато, честно предупреждаю, поэтому под кат.

( читать )



-----------
* То есть, в свойствах файла прописана, конечно, дата - декабрь 2004, - но мне это ни о чем совершенно не говорит. Я события месячной давности с трудом вспоминаю обычно, а тут вон сколько времени прошло.

** Потому что события событиями и склероз склерозом, но тексты я пока еще не забывала ни разу.

...написанные карандашом (4В) на салфетке (красной) в пустом кафе («Восток-Запад») во время дождя (моросило). Бездумно (автор спать хотел).

( В принципе, можно и не читать. Честное слово, ничего не потеряете )

— С таким характером ты на всю жизнь останешься одна! Ты будешь несчастна, Маргаритка! — патетически прорицала мама, опадая ярким кленовым листом в кресло.
— Только об этом и мечтаю, — иронически глядя на заламывающую руки мать, отвечала дщерь Маргаритка.
— Прямо так-таки ничего и не боишься? — с искренним интересом спрашивал водила замызганного "москвича", подобравший безбашенную девчонку на Вольском тракте.
— Ничего, — рассеянно говорила Марго-королева автостопа, разглядывая горизонт через видоискатель.
— Бергович, ты — дура, — радостно сообщала подружка Инка, подливая в рюмки. — Мужики от тебя плачут. Пробросаешься!
— Было бы кем, — фыркала Ритка, закусывая водку последней долькой лимона.
— Маргарита, ты ужасный человек, — нервно щелкая зажигалкой, говорил главный редактор. — С тобой просто невозможно работать!
— Невозможно — не работай. Мне как-то все равно, — ехидно отзывалась лучший фотограф местной прессы (псевдоним — Рита Эмберг), вытаскивая у шефа сигарету из пальцев.
— Вот же цаца какая, — ворчали соседки, презрительно глядя на проходящую мимо Маргариту Соломоновну. — Нет, чтобы с нами на лавочке посидеть, так даже не здоровается по-человечески.
Сомнительно, чтобы Маргарита Соломоновна вообще знала об их существовании, но шевеление у подъезда заставляло ее приветствовать туманные незнакомые фигуры легким кивком головы. Вежливость королей.
— Несчастная женщина, — выдав Маргарите две пачки мальборо-лайтс, шептала продавщица своей товарке. — Как это страшно, остаться на старости лет одной.
У Маргариты хороший слух, но слова пролетают мимо, лишь легонько поднимая уголки губ. Пусть себе.
Всю жизнь одна. Ничего не боится. И мужики плачут, и работать невозможно… Цаца. Самая настоящая цаца.
Одна — всю жизнь и на старости лет.
Все правда. Чистая-чистая правда.
( Read more... )

В конце лета нужно жить в маленьком доме подальше от дорог и городов. В маленьком белом доме, который стоит в центре крохотного сада.
В конце лета нужно быть женщиной маленького роста. С рыжими кудрями, рассеянным взглядом и беспечной улыбкой. Носить длинную-длинную юбку и ходить босиком.
В конце лета нужно уметь спать всего несколько часов в день. Потому что времени очень мало, а дел очень много.

( В конце лета... )

Совсем забыла. Эквадорский рассказ обещала выложить и забыла. Исправляюсь. Только переделывать я его не стала, передумала... Ну, ладно, ладно - поленилась, но все равно. Пусть его уже.

С четвертого раза пытаюсь запустить, большой, говорят, слишком. Попробую в двух частях.


Двум смертям не бывать…

Утром приперлась банши. Вместо того чтобы войти в дом и затребовать положенную ей чашку кофе, осталась в саду, уселась на дерево и завыла. Да так хорошо, что у господина Афанасия, Хозяина Города, заложило уши и подскочило давление.
- Только не это, - прошептал Афанасий и, бросив на произвол судьбы надкушенный бутерброд с сыром, понесся в сад.
Госпожа Марта, женщина высоких моральных качеств и неженской, в сущности, выдержки, пожала плечами и осталась сидеть, где сидела. Она давно предупреждала мужа о подобной возможности, справедливо указывая на некоторые существенные факторы, о которых беспечный Афанасий предпочитал в последнее время задумываться пореже, в неистовой и детской надежде на то, что «обойдется как-нибудь».
Не обошлось.
( Read more... )

Полторы недели проторчала на Эквадорском конкурсе. Во второй тур не прошла, зато адренали-и-ину по самые ухи. Хе-хе. Конкурсный рассказ пока выкладывать не буду, пусть отлежится. Его доделывать и доделывать, а мне лень пока. Зато вот, под катом, другой рассказ. Он какой-то совершенно невозможный, если честно. Я его два года писала-писала, писала-писала. Открывала раз в два месяца файл, дописывала кусок, закрывала файл. Кошмар натурально. Сегодня получился последний кусок. Всё. Ничего переделывать-вычитывать-переписывать не буду, пусть его какой есть живет. Нельзя же так над людьми издеваться, право слово.

( Таня по имени Оксана )

Большие спасибы karelinу, taty9 и drontу за их
бесконечность. Остальные что-то не хотят про бесконечность мне рассказывать. То ли нечего, то ли за слишком личное считают (то ли вовсе меня не читают :)). Ну и ладно.
Вообще я хотела теперь про конечность рассказать. Не про ту, конечно, что с пятью пальцами, а про ту, что всё когда-нибудь... Но не буду пока. Во-первых, потому, что это довольно-таки грустная тема, а во-вторых, я еще эту мысль как следует не додумала. Потом как-нибудь.

Только за ради того, чтобы сказать что-нибудь еще, выкладываю рассказик, написанный тысячу лет назад. Сотворен он был буквально за десять минут, только для того, чтобы на практике доказать кое-кому, что многочисленные "философско-потоко-сознанческо-глубокие" тексты, порождаемые в таком обилии молодыми (а и немолодыми тоже) написателями, яйца выеденного не стоят (по большей части), и что человек, умеющий хоть сколько-нибудь складывать буквы в слова, способен сваять нечто подобное. Поэтому относится серьезно к нижеследующему не стоит.

( Возможно о любви… )

— Сначала было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог.
— Что есть Бог?
— Бог есть любовь.
— Принято. Есть.
— Бог – это ты.
— Спасибо за комплимент. Дальше.
— Бог умер. Подпись – Ницше.
— Ницше умер. Подпись – Бог.
— Ницше умер, а я еще нет. Подпись – Б.Г.
— Боггарт?
— Бог-арт.
— Богема!
— Богемия.
— Бог, М и я.
— Не узнал. Богатым будешь.
— Бог – атом. Будешь?
— Будду.
— Боже правый!
— Боже – левый.
— Да не дай бог.
— Богом марш!
— Бог на месте.
— Бог с препятствиями.
— Марафонский Бог.
— Народ богоизбранный.
— Ага, с перевесом в один голос.
— На все воля божья.
— Боже – мой.
— Общий.
— Страх божий!
— Богобоязнь?
— Тяжелое заболевание.
— Видит Бог?
— А Бог его знает.
— Но Бог ведь не выдаст?
— Ну, даст Бог.
— На Бога надейся…
— Боготвори.
— Бога – твори!
— Бога твари.
— Твари божьи, конечно.
— Бог из машины.
— Бог из троллейбуса.
— Когда боги смеются?
— И над чем.
— Божественная комедия?
— Не смешно, ей богу.
— Коло-бог.
— Ну, это убого.
— Это – у Бога.
— Не богохульствуй!
— Да, ради Бога…
— Трудно быть Богом.
— А вы пробовали?
— Боже упаси!
— Не боги горшки обжигают.
— Ну! Богу – богово.
— Ну и слава Богу!